Военная экономика России: тяжелое наследие и возможные опоры для послевоенного перехода

С окончанием войны экономические проблемы не исчезнут. Они останутся в центре повестки для любой власти, которая всерьез попытается запустить перемены и вернуть стране перспективу развития.

Прежде чем разбирать конкретные вызовы, важно определить оптику. Экономическое наследие войны можно описывать через макростатистику, отраслевые показатели, институциональные индексы. Здесь же акцент делается на другом: как послевоенная экономика будет ощущаться обычным человеком и что это означает для возможного политического транзита. Именно повседневный опыт большинства в итоге определит судьбу любых реформ.

Военное наследие устроено противоречиво. Война не только разрушала, но и вынуждала экономику адаптироваться, создавая новые, хотя и хрупкие, точки роста. Речь не о поиске «положительных сторон» происходящего, а о трезвой оценке стартовой позиции: сочетания накопленного ущерба и ограниченного, условного потенциала.

Экономика России образца 2021 года не сводилась к экспорту нефти и газа. К тому времени объем несырьевого неэнергетического экспорта достигал примерно 194 млрд долларов — порядка 40% общей стоимости вывоза. В него входили металлопродукция, машиностроение, химия и удобрения, продовольствие, ИТ‑услуги, вооружения. Это был реальный диверсифицированный сегмент, формировавшийся годами и обеспечивавший не только доходы, но и технологические компетенции, и присутствие на внешних рынках.

Военные действия нанесли по этому сектору наибольший удар. По оценкам на 2024 год, объем несырьевого неэнергетического экспорта снизился примерно до 150 млрд долларов — почти на четверть ниже довоенного пика. Особенно сильно пострадали высокотехнологичные направления: экспорт машин и оборудования в 2024 году оказался примерно на 43% ниже уровня 2021‑го. Западные рынки для сложной продукции фактически закрылись: машиностроение, авиакомпоненты, ИТ‑услуги, высокотехнологичная химия и другие отрасли лишились ключевых покупателей.

Санкции перекрыли доступ к технологиям, необходимым для конкурентоспособности обрабатывающих отраслей. Парадокс в том, что именно та часть экономики, которая давала надежду на диверсификацию, оказалась под наибольшим давлением, тогда как нефтегазовый экспорт, перенаправив потоки, удержался заметно лучше. Зависимость от сырья, которую годами пытались уменьшить, только усилилась — теперь уже в условиях потери рынков сбыта несырьевой продукции.

К этому добавляются старые структурные деформации. Еще до 2022 года страна входила в число мировых лидеров по концентрации богатства и имущественному неравенству. Десятилетия жесткой бюджетной политики, при всех ее плюсах для макростабильности, обернулись хроническим недофинансированием региональной инфраструктуры: изношенного жилого фонда, дорог, коммунальных систем, социальных объектов.

Параллельно шла централизация бюджетных ресурсов. Регионы постепенно лишались налоговой автономии и превращались в получателей дискреционных трансфертов из федерального центра. Это не только политическая, но и экономическая проблема: местное управление без полномочий и денег не может создавать нормальные условия для бизнеса и стимулы к развитию территорий.

Институциональная среда также деградировала. Суды все хуже защищали контракт и собственность от вмешательства государства, антимонопольное регулирование действовало избирательно. В такой обстановке правила игры зависят от воли силовых структур, а не от закона, что убивает долгосрочные инвестиции и стимулирует короткий горизонт планирования, уход капитала в офшоры и серую зону.

Война усилила и ускорила эти тренды. Частный сектор оказался под двойным давлением: его вытесняют расширяющийся бюджет, административное давление и рост фискальных изъятий, а параллельно разрушаются механизмы рыночной конкуренции.

Малый бизнес вначале получил новые ниши — после ухода иностранных компаний и на волне спроса на схемы обхода ограничений. Однако уже к концу 2024 года стало очевидно, что инфляция, высокие процентные ставки по кредитам и невозможность строить долгосрочные планы сводят эти преимущества на нет. С 2026 года резко снижен порог применения упрощенной системы налогообложения — фактически это сигнал: пространство для малого предпринимательства сужается.

Отдельная проблема — макроэкономические перекосы, накопленные за годы «военного кейнсианства». Сильный бюджетный импульс 2023–2024 годов обеспечил видимый рост, но он не был подкреплен сопоставимым увеличением предложения товаров и услуг. Отсюда устойчивая инфляция, которую ЦБ пытается сдержать монетарными методами, не влияя при этом на ключевой источник давления — военные расходы. Высокая ключевая ставка фактически блокирует кредитование гражданского сектора, но почти не сдерживает финансирование оборонного заказа. С 2025 года рост фиксируется прежде всего в отраслях, связанных с военным производством, тогда как гражданская экономика стагнирует. Этот дисбаланс сам собой не исчезнет.

Формально безработица находится на рекордно низких уровнях, но за этим показателем скрывается иная реальность. Оборонный сектор сегодня обеспечивает, по оценкам, около 3,5–4,5 млн рабочих мест — до пятой части занятых в обрабатывающей промышленности. За годы войны туда дополнительно перешли сотни тысяч человек. Военные предприятия предлагают зарплаты, с которыми гражданский сектор конкурировать не может, и значительная часть инженерных и технических кадров оказывается занята производством того, что в буквальном смысле сгорает на поле боя.

Важно не преувеличивать масштаб милитаризации. Оборонная промышленность — не вся экономика и даже не ее большая часть по объему выпуска: торговля, услуги, финансы, строительство продолжают работать. Но именно военный сектор стал главным источником роста: по оценкам, в 2025 году на него приходилось до двух третей прироста ВВП. Проблема в том, что единственный быстрорастущий сегмент производит продукцию, не создающую долгосрочных активов и гражданских технологий, а уничтожаемую в ходе боевых действий.

Параллельно страна столкнулась с масштабной эмиграцией наиболее мобильной и квалифицированной части рабочей силы.

В переходный период рынок труда окажется в парадоксальном положении: острый дефицит квалифицированных кадров в гражданских отраслях будет сочетаться с избытком занятых в сокращающемся ВПК. Переток между этими сегментами не происходит автоматически: специалист оборонного завода в моногороде не превращается сам собой в востребованного работника в новой гражданской индустрии.

Демографический кризис тоже не возник с нуля. Еще до войны страна сталкивалась со старением населения, низкой рождаемостью и сокращением численности трудоспособных. Военные действия превратили долгоиграющий вызов в острый шок: сотни тысяч погибших и раненых мужчин трудоспособного возраста, исход молодых и образованных, резкое падение рождаемости. Исправление демографической ситуации потребует лет и масштабных программ переобучения, поддержки семей и продуманной региональной политики, а последствия нынешнего периода будут ощущаться десятилетиями.

Если допустить, что война переходит в фазу перемирия без смены политического курса, военные расходы, вероятно, немного сократятся, но останутся высокими. Логика поддержания «боеготовности» в условиях нерешенного конфликта и глобальной гонки вооружений будет удерживать экономику в милитаризованном состоянии. Прекращение огня не устраняет структурные деформации, а лишь снижает их остроту.

Одновременно нарастает стихийный переход к мобилизационной модели хозяйства: административное ценообразование, распределение ресурсов по указанию, приоритизация военных задач над гражданскими, расширение контроля государства над частным сектором. Формально это может не оформляться как смена системы, но фактически становится повседневной практикой — удобной для чиновников, которым надо выполнять установленные «сверху» планы в условиях дефицита ресурсов.

После накопления критической массы таких изменений повернуть процесс вспять будет крайне сложно. История показывает, что после перехода к жестко мобилизационной модели возврат к более гибкой рыночной экономике требует не косметических поправок, а радикального слома институтов и практик.

За годы, в течение которых в России сжигались ресурсы и разрушались рыночные институты, внешний мир радикально изменился. Искусственный интеллект превратился в массовую когнитивную инфраструктуру, возобновляемая энергетика во многих странах стала дешевле традиционной, а автоматизация сделала рентабельным производство, считавшееся невозможным еще десять лет назад.

Это не просто набор технологических новинок, к которым можно «подтянуться» позже. Меняется сама логика глобальной экономики. Ее можно понять только через участие — через практический опыт внедрения ИИ, энергоперехода, работы с новыми форматами промышленности и услуг. Россия этот опыт в значительной степени потеряла, не потому что не слышала о новых трендах, а потому что практически не участвовала в их формировании.

Отсюда вытекает неудобный вывод. Технологический разрыв — это не только нехватка оборудования и специалистов, которую можно компенсировать импортом и переобучением. Это культурный и когнитивный разрыв: люди, принимающие решения в среде, где ИИ, «зеленая» энергетика и коммерческий космос стали повседневностью, мыслят иначе, чем те, для кого все это — далекая теория.

Когда начнутся преобразования, мировые правила игры уже будут иными. Вернуться к довоенному «нормальному» положению невозможно не только потому, что разрушены прежние связи, но и потому, что изменилась сама норма. Инвестиции в человеческий капитал и возвращение уехавших специалистов становятся не просто желательной, а структурно необходимой задачей: без людей, которые изнутри понимают новую мировую реальность, даже самый правильный набор решений не даст нужного результата.

При всей тяжести нынешнего положения полностью безнадежной ситуация не является. Возможности для восстановления связаны прежде всего не с тем, что «дала» война, а с тем, что станет возможно после ее завершения и смены приоритетов: восстановлением нормальных торговых и технологических связей с развитыми странами, доступом к инвестициям и современному оборудованию, снижением запретительных процентных ставок. Именно это может стать главным источником «мирного дивиденда».

Одновременно годы вынужденной адаптации создали несколько точек опоры внутри самой российской экономики. Они не являются готовым ресурсом, их потенциал реализуется только при определенных институциональных и политических условиях.

1. Дефицит рабочей силы и рост зарплат. Война форсировала переход к дорогому труду: мобилизация, эмиграция, переток в ВПК обострили нехватку кадров. В мирных условиях этот процесс был бы более растянут, но все равно неизбежен. Дорогой труд — один из ключевых стимулов к автоматизации и модернизации: когда наем работников слишком дорог, бизнес вынужден повышать производительность с помощью технологий. Однако этот механизм заработает только если появится доступ к современному оборудованию и компетенциям. Без них высокий уровень затрат на труд обернется стагфляцией: издержки растут, производительность — нет.

2. Капитал, запертый внутри страны. В прежние годы при малейших признаках нестабильности он уходил за рубеж. Сейчас значительная часть средств физически и юридически ограничена в передвижении. При наличии реальной защиты прав собственности это может стать источником долгосрочных внутренних инвестиций. Но без таких гарантий замкнутый капитал предпочтет «прятаться» в недвижимости, наличной валюте и прочих защитных активах, не работая на развитие.

3. Поворот к локальным поставщикам. Санкции вынудили крупный бизнес искать отечественные комплектующие и услуги там, где ранее почти все закупалось за рубежом. Несколько крупных компаний начали выстраивать новые производственные цепочки внутри страны, фактически инвестируя в малый и средний бизнес. Это создает зачатки более разнообразной промышленной базы — при условии, что будет обеспечена конкуренция и локальные поставщики не превратятся в новых монополистов под государственной защитой.

4. Снятие идеологического табу на государственные инвестиции в развитие. На протяжении многих лет любые предложения о масштабной промышленной политике, инфраструктурных проектах или вложениях в человеческий капитал за счет бюджета разбивались о принцип «резервы важнее расходов». Этот консерватизм во многом защищал от неэффективных затрат, но одновременно сдерживал и необходимые вложения. Война фактически разрушила этот барьер — самым тяжелым способом. В поствоенный период это может открыть пространство для разумных целевых инвестиций государства в инфраструктуру, технологии и подготовку кадров, при условии ограничения его роли как собственника и регулятора и сохранения фискальной устойчивости на реалистичном горизонте.

5. Расширившаяся география деловых контактов. В условиях западных ограничений российские компании нарастили связи со странами Центральной Азии, Ближнего Востока, Юго‑Восточной Азии, Латинской Америки. Это результат вынужденной адаптации, но при изменении внешнеполитических приоритетов эти связи могут стать платформой для более равноправного сотрудничества, а не только для продажи сырья с дисконтом и закупки импортных товаров по завышенным ценам.

Все эти элементы — лишь дополняют, но не заменяют главный приоритет: восстановление технологических и торговых каналов с развитыми экономиками остается ключевым условием реальной диверсификации.

Общая черта всех точек опоры в том, что они не работают автоматически и неэффективны поодиночке. Каждая требует сочетания правовых, институциональных и политических изменений. В противном случае они легко вырождаются в противоположность: дорогой труд без технологий — в длительную стагфляцию, запертый капитал без правовой защиты — в «мертвые» активы, локализация без конкуренции — в новые монополии, активное государство без контроля — в новую ренту и коррупцию. Недостаточно просто дождаться мира и надеяться, что «рынок все исправит» — нужна осознанная политика, создающая условия для реализации потенциала.

Экономическое восстановление — не только технический, но и политический процесс. Его исход определит не узкий круг элит и не идеологически мотивированные меньшинства, а массовый слой домохозяйств, для которых главное — стабильность цен, наличие работы и предсказуемость повседневной жизни. Это люди без ярко выраженной политической позиции, но с высокой чувствительностью к любому серьезному сбою привычного порядка. Именно они обеспечивают повседневную легитимность новой системы и первыми реагируют на ухудшение своих условий.

Важно точнее понимать, кого можно отнести к «бенефициарам военной экономики». Речь не о тех, кто лоббировал войну или прямо зарабатывал на ней, а о более широких социальных группах, чьи доходы и занятость оказались завязаны на военные расходы.

Первая группа — семьи контрактников, чье благосостояние напрямую зависит от повышенных выплат и надбавок, связанных с участием в боевых действиях. После окончания войны их доходы могут заметно сократиться за короткое время.

Вторая группа — работники оборонной промышленности и смежных отраслей. Это миллионы человек, чья занятость держится на оборонном заказе. Однако значительная часть из них обладает инженерными и производственными компетенциями, которые при грамотной конверсии могут быть востребованы в гражданских секторах.

Третья группа — предприниматели и наемные работники в гражданских отраслях, выигравших ниши после ухода иностранных компаний и ограничения импорта: производители российских аналогов, сфера внутреннего туризма, общепит, ряд сервисов. Их некорректно считать «выигравшими от войны» — во многом они лишь заполнили образовавшийся вакуум, обеспечив базовую устойчивость экономики и накопив полезные навыки.

Четвертая группа — участники серого, но высокодоходного бизнеса по обходу ограничений: построению параллельной логистики, сложных цепочек поставок и расчетов. Аналогично челночной торговле и бартерным схемам 1990‑х, эта предпринимательская активность сопряжена с риском и часто находится на грани правового поля. В более здоровой правовой среде такие навыки могут быть переориентированы на развитие легальной внешнеэкономической деятельности.

Суммарно с учетом членов семей речь может идти о десятках миллионов человек. Для них переходный период станет проверкой не столько политических деклараций, сколько способности новых политик обеспечить приемлемый жизненный уровень и ощущение порядка.

Главный политэкономический риск здесь в том, что если большинство переживет переход как время падения реальных доходов, ускорения инфляции и нарастающей неопределенности, демократизация и реформы будут ассоциироваться с хаосом и потерями. Так для многих выглядели 1990‑е, и именно тот опыт подпитывает запрос на «жесткий порядок».

Это не означает, что ради лояльности этих групп нужно отказываться от преобразований. Это означает, что реформы должны проектироваться с учетом того, как они воспринимаются разными слоями общества: у контрактников, работников ВПК, новых предпринимателей и логистических «посредников» — разные страхи и ожидания, к которым нужен разный набор инструментов.

Экономический диагноз в общих чертах очевиден. Наследие войны тяжело, но не фатально. Потенциал для восстановления существует, но он не реализуется автоматически. Массовый «середняк» будет оценивать переход не по графикам ВВП, а по содержимому собственного кошелька и степени предсказуемости жизни.

Отсюда вытекает практический вывод: экономическая политика переходного периода не может строиться ни как обещание быстрого общего процветания, ни как программа тотального наказания «выигравших от войны», ни как попытка механически вернуться к условной «норме» 2000‑х, которая уже не существует ни внутри страны, ни в мире.

Какой именно должна быть стратегия экономического транзита — вопрос, требующий отдельного, детализированного обсуждения, учитывающего и структурные ограничения, и политическую чувствительность общества к любым резким переменам.